Татьяна Вольтская

 

За окнами с двойными рамами...

 

           

           *  *  *

Как широкий свитер складчатый,
Снег на городе повис.
Кто лежит – свернись калачиком,
Кто идет – остановись.

Хлопья крупные, просторные,
Лица бледных фонарей.
Кто подумал слово вздорное –
Проглоти его скорей,

Кто замыслил дело лютое –
Позабудь его навек:
И сердца, и стены кутает
Шерстяной мохнатый снег –

Не спеша, спокойно, истово.
Ты усни – и я усну.
Не иначе, кто-то выстрадал
Этой ночи тишину.


 

              *  *  *

 

Нам в Рождество дарован свыше снег,

И черное, как видишь, стало белым.

И ходит благодарный человек,

Большой свече уподобляясь телом.

 

Шаги скрипят, и в валенках тепло,

И праздничной резьбой какой-то мастер

Одел и сад, и крышу, и стекло.

И Ель идет навстречу – Богоматерь.

 

И тает воск лица, и рук, и ног,

Бегут колеса звезд, мелькают спицы,

И кажется, вот-вот родится Бог

Во тьме души. И мир от слез двоится.

 

 

                *  *  *

 

Ночь. Березы висят, как дымы

В твердом воздухе, срубленном крепко

Средь наждачной мерцающей тьмы

И в грудной настороженной клетке.

 

Тучи, поднятые, как мосты,

Сосны, вбитые в землю, как сваи.

В доме духи огня и воды,

Словно сердце и мозг, оживают.

 

Стены дышат, стреляют не в такт,

Появляются белые знаки

На окне. Я прижмусь к тебе так,

Как замерзшая буква к бумаге.

 


                *  *  *

 

Так иди, иди за морозной своей звездой

Сквозь машинный храп, сквозь подлую дрожь коленей,

По дороге, знакомой до запятой,

Да привычной ямы не перекрестке, до nota bene,

 

Посиневших от холода на полях

Текста, вызубренного до рвоты.

Иди, иди, не задерживайся. Этот шлях

Не тобою вытоптан. Никого ты

 

Не удивишь, не разжалобишь. На хрена

Тебе эта жалость? Поделом вору и мука.

Ты же всегда берешь чужое, какова б ни была цена,

Так что вслед тебе все равно понесется – сука!

 

Вот и иди по своей Владимирке, позванивай в кандалы,

Приплясывай, как на углях, на снегах и льдинах,

В час, когда капли толпы, ни добры, ни злы,

Выливаются из театров и магазинов,

 

В час «Прощанья славянки» в переходе метро, жулья,

Поглощенного выручкой, в час, когда пахнет жженым

Сахаром и корицей в кофейнях, когда мужья

С глазами побитой собаки возвращаются к женам,

 

А бомжи перед сном перетряхивают тряпье,

И город сочится рекламой, как лицо позорной

Девки – дешевой косметикой, -  в сущности, как твое:

Вы – двойники. И когда багровые зерна

 

Габаритных огней ссыпаются в закрома

Дворов, - не говори, что холод

Дошел до сердца. Впаяна в лед корма

Васильевского. Ты не была верна

Никому из своих любимых. Не гнется повод

 

У коня на мосту, и является во плоти

Снег в фонарном луче – с блуждающею усмешкой.

Бог дает тебе голос, но всегда говорит – плати! –

Вот и я говорю – не жалуйся и не мешкай,

 

Не просись малодушно в тепло, на постой,

Не хоронись за углом, за деревом, за колонной:

Все равно о тебе никто не заплачет – иди за своей звездой,

За бесстыжей, голодной звездой каленой.

 

 

              *  *  *

 

Метель на Университетской

Холеной набережной, лед,

Автобус, паренек простецкий

С двумя подружками, народ

 

В наушниках. Намокшим мелом

Дворец прочерчен. Ты со мной?

Ты здесь? Безжизненное тело

Реки накрыто простыней.

 

В глазах у города мерцанье,

Ладонь, прижатая ко лбу –

Как будто санки с мертвецами

Проскальзывают сквозь толпу,

 

Как будто произносишь: «Город» -

И тень ложится под стеной,

А эхо отвечает: «Голод»,

И снова тихо. Ты со мной?

 

Парады, кабаки, цыганки,

Расстрелы, балерины, спесь.

Вот если бы не эти санки.

Метро, окраина. Ты здесь?

 

Торговый центр, пивная, пьянка

В парадняке. Подъем. Отбой.

Ты здесь? И точно ли твой ангел

Присматривает за тобой?

 

 

              *  *  *

 

Ты говоришь, я горевать умею –

Вот и учи меня радоваться, учи.

По мостовой поползли ледяные змеи,

Звякнули капли, как выпавшие ключи.

 

Как ни печальна смерть, но игра – прекрасна,

Главное – просыпаться, не важно, с кем,

Чтобы струилась прохладная рябь соблазна

Вдоль по каналу мимо кудрявых стен,

 

Чтоб на бульваре, где тополя срубили,

Между машинами потными и толпой

Колкой, пеньковой – ария Керубино

Быстро вплеталась ниточкой золотой.

 

Хлещет уха ледяная, ботинки мочит,

Смерть пролетает низко, свистя косой,

НА тебе яблоко, милый, поскольку Моцарт

Гонится следом – ливень его косой

 

В блеске локтей и талий, объятых шелком,

Словно огнем.

                              И правда, навел тоску б

Мир – не прижмись мы вовремя к узкой щелке

Музыки, к тесной щелке сомлевших губ.

 

Ну, а прижмешься – и голова-то кругом:

Катит Радищев в вечном своем возке,

Хлебников в ситцевой наволочке Фейсбука

Нянчит стихи, иголка торчит в виске.

 

На́ тебе яблоко. Спелая эта шкурка

Лопнула, но пока мы еще в раю.

Видишь, канал в проталинах и окурках

Тащит к Неве пожелтевшую чешую.

 

 

            *  *  *

 

Когда в лодке плотник Питер

Минул Невскую губу,

Усмехнулся искуситель

И подзорную трубу

 

Льстиво подал да ретиво,

Да не тою стороной:

Град с обратной перспективой

За стеною водяной.

 

То-то люди в Петербурге

Ходят задом наперед,

То-то сбоку ветер юркий

Черным хвостиком метет.

 

То Столярный, то Фонарный,

То Кирпичный, то Свечной,
То Дегтярный, то кошмарный –

Жидкой полночью мучной

 

Ходят люди, горбят плечи,

В переулках месят грязь,

Устремляются навстречу –

Дальше, дальше расходясь,

 

Спотыкаются, по жиже

По болотной семеня.

Так и ты, дружок – чем ближе,

Тем ты дальше от меня.

 

 

            *  *  *

 

Бочком, с опаской вышел снег

На двор, пробежкою мышиной.

Потом он падал, как во сне,

На сгрудившиеся машины,

 

На урну и скамейку, лег

У заколоченной парадной,

Ступень и ржавый козырек

Накрыл ладошкою прохладной.

 

Нет, он не падал, он нырял,

Как будто ждал, когда мы вздрогнем,

И снова из-под фонаря

К деревьям и ослепшим окнам

 

Он наклонялся, как спина

Незагорелая мужская

Над женщиной, как та волна –

Ну да, ты помнишь, Хокусая.

 

 

      ИЗ ЦИКЛА  « Б Ы Т И Е»

 

                             *

 

Плод наливной, тонкокожий, словно прозрачный сосуд

С медленным пламенем – кто же может унять этот зуд

В пальцах, протянутых к ветке, жадную сухость во рту!

С маленькой черною меткой вьется листок на ветру.

Господи, разве ты дал нам силы противиться злой

Жажде и сполохам дальним, пляшущим под кожурой?

Ты же нас хрупкими создал, как подорожник и рдест,

Если выковывать гвозди – то не из этих сердец.

Заповедь, Господи, трудно в жаркой держать голове.

Зверь с чешуей изумрудной мирно свернулся в траве,

Тих, переливчат и складчат, влажной спиною скользя.

Ты не сказал нам, что значит, Господи, слово нельзя:

Ты ничего не сказал нам про Саламин и Фарсал,

Про бородинские залпы, про Айзенкур не сказал,

Косово поле, Цусиму, морок Мазурских болот,

Про сталинградскую зиму, мартовский ладожский лед,

И про варшавское гетто, Аушвиц, Аустерлиц,

Про предвоенное лето, про выражение лиц

Ветром

              летящих с гравюры Дюрера всадников,

                                                                                      ни

Этих, кричавших: «Мой фюрер!», тех, повторявших: «Распни!»

Если бы знали мы только про Хиросиму, иприт… -

Плод Твой на ветке – что толку! – солнцем закатным горит.

 

 

                                 *

 

Не смотри на меня, когда я сплю.

Мало ли что пробежит по губам, по скулам –

Что если тень, волнистая, как верблюд

За верблюдом – по каменистым, скудным

 

Морщинкам, позвякивая в тюках

Контрабандой, потянется: ревность, похоть,

Сдавленный шепот, выстрелы, душный страх

Потери?

                Грохот – упасть, оглохнуть.

 

Не смотри, как, легким песком шурша,

Глядя на стену райскую – близко, вроде, -

Не мигая, раскачивается душа,

Обхватив коленки, в горячей пустыне плоти.

 

 

         *  *  *

 

Мост. Тающий лед.

На куполах туман.

Из полыньи пьет

Ветер, припав к губам

 

Мертвой реки. Снег,

Что пришел не спросясь

И обнимал во сне,

Превращается в грязь.

 

Как это – был и нет?

На щеке, на груди

Вот же его след.

Только не уходи!

 

 

         *  *  *

 

Рука в руке дрожит синицей,

А в небе тают журавли

И огненная колесница

Неистового Илии.

 

Надулась воздуха рубаха,

Как царство, сокрушился лед,

Все чаще вздрагивает птаха –

То ли от страха, то ли от

 

Волны безжалостного счастья,

Что горлом хлынуло – и с ним

Обломки слов и льдинок мчатся

В дыму и скрежете весны.

 


          *  *  *

 

Надо же, старая перечница, смотри-ка,

Ты еще хочешь жить, любить,

Продаешь квартиру, полную окостенелых криков

Страсти, горя, ненависти – любых.

 

Вот она, жизнь, откалывается кусками

Ладожского льда, уплывая с шорохом по Неве,

Крутясь под мостами, обещая вернуться – песенка городская,

Застрявшая в ухе, горло царапающая. Не верь!

 

Ах, ты не хочешь сидеть, перебирая прошлое,

В мамином кресле, сливаясь с обоями, но пока

Ты спишь, будущее – железной горошиной

Под дырявой периной толкает тебя в бока.

 

Неужели ты думаешь заклясть это каменное болото,

Обойти со спины извивающуюся страну,

Все ее скользкие шеи, ядовитые зубы, вышедший из моды

Пыточный реквизит? Ну-ну.

 

Ты думаешь, новые стены не будут к тебе суровы,

Из соседних окон на тебя не нахлынет мгла?

Здесь на каждой стене – непросохшие пятна крови,

Запомни, куда бы ты ни пришла.

 

Этот город пропитан смертью – не до идиллий,
А сестренка любовь – попрошайка, дворничиха, швея:

Разрывая объятья, из каждой комнаты кого-нибудь уводили.

Кто знает, чья теперь очередь. Может быть, и твоя.

 

             

         *  *  *

 

Дождь, на асфальте оспины. Синий холодный свет.

Как Твое имя, Господи – грозное или нет?

Скользкие эти лестницы, плоские этажи,

Ветки от ветра бесятся. Сколько мне лет, скажи?

Преет ладонь, зажатая в бабушкиной руке –

Этим путем когда-то мы медленно шли к реке.

В глаз заплывали ребусы – мальчик, собака, дрозд,

К темной нестрашной крепости вел деревянный мост.

Как тебя звать по имени? Обнажена Нева,

Как Франческа да Римини – цепляясь за острова,

Мимо белых проносится, мимо красных колонн.

Каменной переносицей хмурится Посейдон.

Ты целовалась – вспомни-ка – вот у этой стены.

Город, река, любовники, все – приговорены.

Словно кошмар Коперника, солнце в тяжелом сне

Кружит вокруг репейника, растущего на стене,

Из гранитного лоскута с надписью, из груди.

Холодно, дует. Господи, имя Твое – Прости!

 

 

          *  *  *

 

За окнами с двойными рамами,

В высоком воздухе пустом

И тусклом, как в приделе храмовом,

За изгородью, за прудом,

 

По-стариковски неуверенно,

На ощупь к выходу идя,

Снег на руках проносит дерево,

Как будто спящее дитя.

 

Так долго вырубками, чащами

Он шел сюда – и вот, устал.

И выдох – ныне отпущаеши –

Все повторяет краснотал.

20-01-2019