Владимир Гандельсман

 

ВИДЕНИЕ

 

 

О северное вдовое пространство…

                                    Данте

 

I

 

1

 

Холоден пейзаж и нем,

коченеет поле, залитое

фиолетовым сияньем.

Эта часть земли – твоя,

твой улов подлёдных тем,

поле, лунным занятое

светом, монолитное,

с дальним следом санным.

 

2

 

Неба школьная доска,

яма антрацита угольная.

Опрокинута повозка

звёзд многоугольная.

Снег, ступающий с носка,

снег, витрина кукольная,

улица продольная,

между штор полоска.

 

3

 

Дальше, мимо гаражей, –

с одного из них я спрыгиваю

и тону в сугробе, – рыжий

пёсий след под ивою.

Ночь всё ярче и свежей,

гранями поскрипывая,

озаряет дивную

стынь под звёздной крышей.

 

4

 

Дальше, в подворотне лязг, –

помнишь, в том дому вытаивали

жизнь для материнской ласки,

колыбель поставили, –

отворяй, – здесь в твой Дамаск

путь, в твою Италию ли, –

ну, засов отваливай,

снаряжай салазки.

 

5

 

За верёвку потяни –

тронутся кустами медленными

с шерстяной подстилкой сани.

Там сарай с поленьями,

там колючие огни,

глыбы льда с расщелинами,

где гулять не велено,

там фигурка Ани.

 

6

 

Вот она передо мной,

дотянуться можно, – маленькая

девочка стоит на тёмной

горке за мельканьями

снега. Как тебе одной,

с сердца замираниями,

с далями бескрайними

здесь, в ночи огромной?

 

7

 

Перескок в весну, толпа

школьников, шкатулка лаковая

мая – воробьиный лепет,

небо многоликое.

Мотылька смахнёшь со лба, –

и движенье ласковое,

с моим взглядом слитное,

дарит страх и трепет.

 

8

 

Трепет марлевый, сачок,

Карповка, баржа притопленная,

по ветвям пробежка почек

до-ре-ми-фа-сольная,

человечек-родничок

родниковой крови полон,

ветра воля вольная,

божественный почерк.

 

9

 

Мир блистает на ветру,

точно это ветка ивовая

выстругана, вёрткая,

глянцевито-новая.

Ну, снимай с вещей кору,

чтобы свежесть ливневая

стала повседневною

речью без обёртки.

 

10

 

Нарождается листва,

поровну всем в этой начатости

роздано, ни превосходства

нет, ни нарочитости.

Ты была насквозь права,

не изведав значимости

собственной, ни чинности

взрослого уродства.

 

11

 

Баснословные края,

зелень сада Ботанического,

потная оранжерея.

В дрожи чувства чистого

прочь бежит душа моя,

из того панического

пальмово-лучистого

страха – прочь скорее!

 

12

 

Вот Аптекарского тишь.

Разве в детской этой бедственности

немоты меня приметишь?

Нет меня на местности.

Нет. Но чем верней молчишь

в той насквозь естественности,

в неосуществимости

слов, тем ярче светишь.

 

II

 

1

 

Только зрение и слух,

их деревья эти вынянчили,

а теперь, вернувшись в гулах,

жизнь переназначили.

Носится ли белый пух,

шубка греет заячья ли

в тех краях, где начали,

в стылых переулках.

 

2

 

Где ключи? Ищи-свищи.

Возведи слова обыденные

и явлений смысл не вещий

в жаркое радение

отыскать c В.Х. ключи,

чтобы «ясновидение

нервов» на мгновение

высветило вещи.

 

3

 

Вновь декабрь. С другой зайду

стороны, но в ту же стиснутую

льдами реку и раздую

в памяти лоскутную

ночь, ожившую во льду,

как шампанским вспрыснутую.

Дай шнурки распутаю,

погоди, разую...        

 

4

 

Праздничный отец вдали,

в кухне, быстро приближающейся, –

сколько нам счастливой дали

жизни, там живущейся? –

магазинные кули,

щёлк картошки жарящейся

да снежок, чуть вьющийся

в заоконной зале.

 

5

 

В зеркале смеётся мать,

тонкие звенят серебряные

на руках браслеты, скатерть –

всплеском – самобранная.

Чтобы в фокус всё собрать –

рюмки равнобедренные,

в них вино багряное, –

надо жизнь потратить.

 

6

 

Пахнет хвоей. Это дни

ёлки, в мишуре запутавшейся.

Волхв на выпуклом картоне,

за звездой пустившийся

в даль. Бенгальские огни

в сне твоём закутавшемся

да снежок, сгустившийся

на оконном фоне.

 

7

 

Тишина. Горит ночник.

Булочная снится, бубличная.

По дворам бубнит утильщик,

борода всклокочена.

День измаявшийся сник.

Праздничное в будничное

утекает. Уличный,

точит нож точильщик.

 

8

 

Так точильные круги

времени искрят неистовые,

тёплые скудеют краски

дома, благоденствия,

так, разбившись на куски,

детское дионисийство

поручает действие

трагической маске.

 

9

 

Так в Истории следы

исчезают человеческие, –

росписью на вазе беды

с торжествами венчаны,

а младенчества сады –

те же древнегреческие

мифы, безупречные

в истинности бреды.

 

10

 

Плачущий стоит отец,

в коридорной нише высвеченный.

Как в воронку, инородец,

полусна заверченный.

Полусклад-полудворец

памяти чистосердечной, –

звёздной метой меченный,

потайной колодец.

 

11

 

Мать усталая сидит

у окна, неузнаваемая,

смотрит, но меня не видит,

тем же сном изваяна.

Совесть ли, вина саднит,

не сбылось ли чаемое, –

не раскроешь тайное,

ничего не выйдет.

 

12

 

В этом сне, где снег гурьбой

за окном, в неиссякаемости

ночи, в зыбкости озноба,

в этой странной ёмкости

сна всё зиждется собой,

в полудосягаемости,

но и в гнутой ясности,

в кривизне особой.

 

III

 

1

 

Белый холод. Снег слепящ.

Полночь на безлюдной набережной.

За рекою остров спящий.

Тишина нездешняя.

Как орган, блестит, звенящ,

воздух. В небе набожная

спутница утешная.

Ветер леденящий.

 

2

 

Мимо лодочной пустой

станции, ангара мертвенного, –

согреваясь речью устной

в городе неверного

света, чёрной мостовой,

сада многоветвенного,

сердцу соразмерного, –

по тропинке узкой.

 

3

 

Каменноостровский луч.

Это крепость Петропавловская.

Над землёю ходят тучи.

Над землёю плоскою

вздыблен чёрный конь, могуч.

Та рука неласковая,

жёстким жестом броская, –

к смерти неминучей.

 

4

 

Здесь мерцал когда-то день,

меркнул день декабрьский, сумеречный,

снег лежал комками, рдея,

дымной кровью смоченный.

По Галерной чья-то тень…

Вдруг весна – и «Рюмочная»,

май очеловеченный,

шалая затея.

 

5

                            

Залетейский брат мой, пир,

дым столбом, и муза взвизгивает,

мимолётная квартира,

где посуда звякает.

Музы пламенный кумир

новый стих изыскивает,

что-то в рифму вякает,

под рукою лира.

 

6

 

Под рукою пунш и ром,

мы и званые и избранные.

Не мудри, оставим мудрым

истины их пряные.

Песнопеньем славен дом.

Ничего, что выспренние,

ничего, что пьяные,

протрезвеем утром.

 

7

 

Тихий голос: «Научу.

Видишь, люди живы завистями,

предаваясь злому плачу?

Нет, не их ты навести,

ангел мой, – зажги свечу

там, где нет ни вычурности,

ни презренной юркости

мысли: “Что-то значу”».

 

8

 

Кто всё это говорил?

Запиши, а то ведь, выпившие,

не запомним… Миг – и в хоре

дети, нас забывшие…

Чижик-пыжик, кривокрыл,

где почил ты, пыжившийся?..

С лёту вздор убившее,

вгрызается горе.

 

9

 

Брат дошёл до края мест

обжитых, где человеческое

обрывалось. Ясность жеста,

взгляда: вот отечество.

Дальше сам несу свой крест.

Прочь, слеза изменческая.

Ни сомненья – начисто, –

ни живого места.

 

10

 

Точка. Брошено жильё.

Над жильём страна заоблачная,

дельтой спят в запястье жилы.

Море обесточено.

Тела мёртвого враньё

в узкое и лодочное

втиснуто, – и кончено.

Мерзлота могилы.

 

11

 

Пустота меня язвит.

Не вчера душа изнеженная,    

брата потеряв из виду,

стала безутешная.

Я ль не исходил, убит,

зе́мли, тьмой завешенные,

мною ль не затвержено:

где ты, друг Энкиду?

 

12

 

Иссякает жизнь, и страсть –

словно в ватных лапах обморока;

то, что в радости ль, в несчастье

жило, – стало облаком.

Невесома снега взвесь,

ни шажка, ни шороха там,

вижу всё, что дорого,

только нет меня здесь.