Александр Рихтер

Александр Рихтер родился в Одессе, там окончил художественное училище и работал художником-монументалистом. В 70-ых эмигрировал в США, жил и работал в Балтиморе, потом в Нью-Йорке, в многоэтажном доме на берегу океана (это существенно, поскольку пейзаж пустынного берега и одиноких прогулок присутствует в его стихах). Его поэзию отличает редкое качество – отсутствие абстракций, общих понятий, включая столь необходимые лирикам любовь и смерть. Отсюда та атмосфера теплоты и иронии, которая придает особую достоверность вещам и отношениям в его стихах. Только то, что по-настоящему пережито, мир, который обжит руками и глазами, воссоздает он. Упреки в местечковости, провинциализме, столь огорчительные для многих, мне кажется, его только бы радовали, ведь местечковость предполагает кровное знание, крайнюю степень любви и отвращения к миру, который наконец-то обретает голос.


Ну, а того, что роднит с мировой культурой не по упоминаниям, а по сути, в стихах Рихтера предостаточно. И это, прежде всего, уют самозамкнутых состояний, который так привлекает нас в офортах Рембрандта и который замечательно передан в большом стихотворении «Агитенахт». Собственно, это и есть офорт, мягкими линиями которого намечена жизнь одесского дворика, и все они сходятся на фигуре сидящего на окне сочувствующего наблюдателя. У меня сохранилась машинопись этого стихотворения, оно напечатано в столбик, но при публикации в журнале «Стороны света» мне пришлось для экономии места напечатать его в пять параллельных столбцов, при этом оно обрело вид японской каллиграфии, что, на мой вгляд, очень соответствует его дзэнской свободе и новаторству. 


Очень мало прижизненных публикаций было у Рихтера, да он о них и не заботился. Для друзей он делал маленькие самодельные книжки, называя свое издательство «Азаюров мир». Оттуда и взяты стихи для этой подборки.
 
                                                                                          Валерий Черешня

 

Спасибо жизни ледяной за шерстяное одеяло...

 

 

                                                 АГИТЕНАХТ

 

Сижу
Я 
Себе 
На окне 
И смотрю. 
Моет 
Пол 
Мадам Лопшиц 
Стирает белье 
Мадам Ханцис. 
Усталые 
Дамы. 
Соседки 
Льстят 
Друг дружке: 
«У вас 
Сегодня 
Париж!». 
Чистота 
Бедности. 
Синие 
Камни 
Выложены 
В щель 
Узкого 
Двора. 
Уборная 
Прямо, налево. 
Кошки – 
Инкассаторы 
Вбегают 
В раскрытые 
Двери. 
Дай им 
Бог 
Удач. 
Мальчишки
И 
Девчушки
Изнывают
В разговорах.

Как 
Летит 
Время! 
Тихая Фира 
У окна. 
Стакан, 
Порошок, 
лимон. 
Печальный 
Натюрморт. 
«Тише, 
Дети, 
Тише», 
Восклицает
Её сестра. 
Светлый 
Запах 
Бульона.
Колышется
Сиреневое
Трико, 
Подпалина
Посередине.
Грустные 
Трико. 
Сижу 
Я 
Себе 
На окне 
И слушаю. 
«Алла Рыжая,
Вэй, 
Какая это 
Была 
Красавица. 
Алла Черная,
Вэй, 
Это 
Было 
Море
Симпатии. 

Сколько 
Кавалеров 
Стучалось 
К ним 
В окно. 
Ой, 
Готене, 
Де 
Юрин 
Гейен. 
– Ты бы 
Их 
Не узнала.
Ой, 
Жизнь, 
Ой, 
Цурыс. 
Сижу 
Я 
Себе 
На окне 
И радуюсь: 
Праздник 
Завтра, 
Сегодня 
Готовится 
Фаршированная 
Рыба.
Наполеон
Уже
Готов.
Праздник.
Сегодня
Пришли
Родственники.
Кушаем
Рыбу,
Говорим
О
Гельт –
Нехватает,

О
Хозерем –
Хватает.
Сын Ози
Уже
Инженер.
Цыпленок
С­то­ит
Цвей
Керблах.
Обожаем
Райкина –
Лахен,
Обожаем
Наполеон –
Эссен.
Сижу
Я
Себе
На окне
И думаю.
Вечером начинаются,
Начинаются мансы
О том
Как 
Умеют жить
Эти
Хозерем,
Какие
У них
Здоровые
Дети.
А за мансы!
Вечером продолжаются, 
Продолжаются мансы 
О том
Почему ты
Не
Идешь 
Гулять.
«У всех

Товарищей
Уже
Дети...»
А за мансы!
Вечером заканчиваются,
Заканчиваются мансы.
«Майне
Либер,
Что это за
Ребенок,
Что это за
Дети...»
А за мансы!
Сижу
Я
Себе
На окне
И смотрю.
В этом
Маленьком
Дворе
Ночь.
Только
Что
Помыли
Тарелки.
Разошлись.
Свет 
Потушен.
«Тебе тепло?»
«Спокойной ночи!»
«Приятного сна!»
«Целую».
Кто-то
Еще
Читает.
Пусть
Читает.
Агитенахт.
Агитенахт.
Агитенахт.

1973

 

 

 

 

 

                 * * *

Был светлый гость из доброго сукна

у титулярного советника в «Шинели».

Прошу прощенья у Рашели,

что для меня шинель – она.

 

Как улицы чисты, как дни похорошели,

как небеса ясны, так славно посинели.

Прошу прощенья у Рашели,

что мне тепло и хорошо в шинели.

 

                 * * *

Когда ты здесь была, твое плечо живое

держало Рихту в равновесье зыбком.

Он весел был в часы отбоя,

на сон грядущий нес улыбку.

 

Нет, Рихта не был счастлив беззаветно,

для счастья Рихта малосолен,

но он, и это было всем заметно,

довольно бодро нес мозоли.

 

Ты увезла плечо и руки,

свиданья слезы, дорогие лица,

и сердца холостые стуки

не значат ничего. Оно само стучится.

                                      Конец 70-ых.

 

                * * *

Пустырь корявый, серенький залив.

Кораблик мешкает у моста.

День пасмурный нетороплив.

Мне зонтик служит тростью просто.

 

При шаге в щиколотке хруст.

Тик деликатно тянет веко.

Недавно поврежденный куст,

не верьте сантиментам человека.

 

                 * * *

Вот-вот прервется канитель.

Все тяжесть-опыт, суд да дело.

Как паралитика, в постель

веду мое чужое тело.

 

Сознанье долго держит речь —

расчетливей, чем папский нунций.

А ведь хотелось просто лечь,

без обязательства проснуться.

 

                   * * *

Где наяву так вольно деться?

Не исчезай, еще побудь.

Опять ловлю тебя, как в детстве

из градусника выпавшую ртуть.

 

Прекрасный сон, побудь со мной.

Все высохнет, что горечь пропитала.

Спасибо жизни ледяной

за шерстяное одеяло.

 

                    * * *

Что кануло, что промелькнуло.

Немного грусти, больше хруста.

Сирень сухая прозы Пруста

или сырая соль Катулла.

 

Привычно, отраженьем отражений,

гляжу в ночной квадрат окна

и, если в доме нет вина,

пью старый уксус поражений.

 

                    * * *

Так в чем же толк от множества побед

в виду текущих поражений?

Покушать тихо свой обед

похоже на большое достиженье.

 

 

ИЗ ЦИКЛА «ТСЕНКС ТУ ХАШЕМ» (СПАСИБО ГОСПОДУ)

 

        * * *

очнулся утром

хрупкий робкий

побыл подумал и поник

тсенкс ту хашем

за пустыри

и тропки

перчатки шарфик

воротник

 

         * * *

волна разбилась

у причала

пронесся ветер гулко

на идиш

чайка прокричала

тсенкс ту хашем –

еще одна прогулка

        

         * * *

пока что можно

жить обыденным манером

и даже каркать

не теряя сыра

тсенкс ту хашем

за вид в окошке сером

за роскошь слабым быть

и сирым

        

          * * *

в окошке вид

непоправимо скучен

везде сквозит

постель сыра

тсенкс ту хашем

нашелся свитер в куче

огромного вселенского добра

 

           * * *

старый я и вообще я джу

хорошо дышу как по моргиджу

лет до ста расти

моей вздорности

потому что не стих

в землю молодости

 

         * * *

имея к стенам

человеческий вопрос

с улыбкой

пожилой печали

вопрос на завтра

перенес

как будто завтра

обещали

            

         * * *

пока здесь рядом

удивленный тополь

и бурно плачущая ива

на что попало

ножкой топать

по крайней мере

некрасиво

      

           * * *

не стой красавица

при мне

так обоюдно

каждым бюстом

напоминают

мне оне

и я брожу

марсельно прустом

 

            * * *

день погрузился

в гущу важных дел

соседка ласточка

в гнездо вернулась снова

я слово не забыл

что я сказать хотел

но я забыть хотел бы

это слово

                           

             * * *

я броху не шептал хашему в ушко

что зугце мне немножко зугце мало

и знает только мокрая подушка

как я люблю сухое одеяло

 

             * * *

я  не бывал ни там ни там

но не расстроенный однако

раз снилось иногда

азохен вэй монако

в гробу все шансы

видеть амстердам

                                               

             * * *

дела не хуже

и не лучше

холодный день

светло уныл

тсенкс ту хашем

на всякий случай

хотел шепнуть

и позабыл

                                                         

                                                           Конец 90-ых.

 

             * * *

большая опера париж
твой занавес и для меня поднялся
сложился облаками и повис
я в темноте слепой рукой цеплялся,
роняя реквизит, над сеной думали мосты
на кухне купидон купался
перебираю лоскуты
я ничему не удивлялся
но там был нотрдам и ты

 

              * * *

дни моросят на академи-стрит
прижалось к дому дерево пилястрой
в одном окне сэр булочкой сорит
в другом краснеют астры
дни моросят на крыши стены
стекают временем с карниза
я понимаю постепенно
была в движенье только виза
а я не отрывая глаз
следил за ежедневной драмой
где птиц кормили всякий раз
и пламенел цветок за рамой


                 * * *

то что снилось потерял когда хотел назвать
серый слепок пустыря, снег идёт опять
столб, забор, вдали прохожий, льдинка под ногой
это сон наверно тоже но совсем другой

 

                  * * *

густое лето, знойный зуммер
кораблик тающий на рейде
я будто счастлив замер-шмумер
минута сна для маленьких трагедий
всё прикорнуло, боль и страх
куняет долг посапывая важно
дремлю на этих пустырях
как шмель на грушах караваджо