Сергей Казнов (31.5.1978 – 20.8.2005)

Нескучный сад

 

****

Весна уже исчерпала свои подарки,
Как ресторан, открывшийся поутру.
Пахло дождем и глиной в озябшем парке,
И голуби говорили: «умру, умру».
Все это должно закончиться.

Чего ты ждала, чего от меня хотела,
Говоря о любви, глядя на провода,
И зачем душа, пока существует тело –
Пятиконечное, прекрасное, как звезда?

Этой луне, узкой, как глаз японца,
Не возместит ущерба даже госстрах.
Пора перестать любоваться заходом солнца
И перестать гореть на этих кострах –
все это должно закончиться.

Я с розовых щек слезы твои вытру,
Из всех этих книг буквы свои сотру,
А все, что писал раньше, отдам ветру –
И пусть улетит, съежится на ветру.

Какое бревно ни швырни – все равно болоту.
Не отрастет у статуи борода.
Я целую тебя, стирая с губ позолоту,
И понимаю ясно, как никогда,
Что все это должно закончиться.

 

****

Если некуда идти,
если, как назло,
кем-то заняты пути,
если тяжело

в колесе твоем кружить,
в салочки играть,
если мне противно жить,
страшно умирать, –

сладко думать мне тогда,
что в цепи годов
существуют города
вместо городов.

Вместо листьев, облаков,
следствий и причин,
вместо умных, дураков,
женщин и мужчин,

вместо радости земной,
правды и вранья
есть какой-нибудь иной
способ бытия.

 

****

Спал, положивши руку тебе на грудь.
И пока эта ягодка тыкалась мне в ладонь –
медленно, тихо комната тронулась в путь,
словно купейный полупустой вагон.

И поплыла – скорее всего, туда,
где обрывается лето и гаснет свет,
где уже не ходят, видимо, поезда,
в город на речке, которого, в сущности, нет.

В комнате было душно, а там, в окне,
пестрые листья качались под фонарем.
Так ты во сне прижималась тесней ко мне.
Так в эту ночь я не верил, что мы умрем!

Мы не умрем. Дорога моей души,
рельсовый путь волнений, нелепых ссор!
Сердце мое – наполненный всклень кувшин –
не расплескает качка твоих рессор.

Мы за пределом полуночной полосы.
Кончилась летняя ночь, настает рассвет.
Громко стучат прожорливые часы,
и мы с тобой умираем, а смерти нет.

 

СТИХИ О НЕСВОБОДЕ

И вправду, видимо, в семье не без урода,
поэзии не стать счастливей, чем была.
Оставим болтовню, искусство – несвобода,
чем больше лет ему, тем горше кабала.
Клеймо на гордом лбу, на темени тонзура,
позорное пятно на теле, посмотри:
жестокая беда, последняя цензура,
которая внутри.

В лирических краях, заваленных дешевкой,
уже не перечесть тотемов и табу:
мы брезгуем давно глагольною рифмовкой,
любовь и бровь и кровь мы видели в гробу;
приходится писать темно и околично,
и стих рождается умен да нарочит.
Здесь слово «красота» не то что неприлично,
но как-то не звучит.

А кроме этого, нам ведома опасность
течений и кружков, писателей и школ:
и тютчевская мысль, и пушкинская ясность,
и пастернаковский ветвистый частокол.
За минные поля сойдут поля тетради.
Куда б ни завела тебя твоя стезя –
везде ограждено, и надпись на ограде:
сюда уже нельзя!

Кому завидую, так первому поэту,
который не кричал про зайца «крокодил»,
который называл котлетою котлету
и вместо сада огород не городил.
Вольно ему тогда, счастливцу, было в поле
и по горам бродить куда как хорошо!
Никто там не писал: «Здесь были Ося, Коля,
и Саша здесь прошел».

В пучину, в никуда тропинка наша вьется,
почти на всех устах пудовая печать.
Чем больше сказано – тем меньше остается:
последнему из нас придется замолчать.
 

 

****

Изнывает от жажды поэт,
хотя летом бывало и жарче.
Ты, которого, в сущности, нет,
по сетям узнаю тебя, старче!

Вянут лютики и лопухи
и цикорий доходит до ручки,
но поэт сочиняет стихи,
хотя знает: его закорючки

никому не нужны ни черта
и не сделают переполоха.
Только Фету нужна красота,
красоте и без Фета неплохо.

Снова стало водою вино
и не будет ни старым, ни новым.
Все кончается. И все равно –
хорошо быть Сергеем Казновым!

 

НЕСКУЧНЫЙ САД


Living is easy with eyes closed.
The Bеatles

По четыре, по два и раздельно,
наяву, но как будто в бреду,
собираются еженедельно
толкинисты в Нескучном саду.

Убежав от больниц, гастрономов,
позабывши про груз на плечах,
обряжаются в эльфов и гномов
и заводят бои на мечах.

Юный друг, приключений искатель,
Арагорн, Робин Гуд, Гамаюн, –
это выдумал старый писатель,
утешайся, пока еще юн.

Здесь, где плачут, где пьют политуру,
где на смерть обречен человек, –
ото всей вашей литературы
упаси меня, Боже, навек!

Вам, кто церковь водили на церковь,
кого иначе душит тоска;
кто вопил от битловских концертов
или гробился за ЦСКА;

кто со сказкой живет неразлучно,
фантазирует, спит на ходу, –
я кричу: до чего же мне скучно
в этом вашем Нескучном саду!

Это дело мое; но во имя
всех, живущих в грязи и в золе,
кто прозрел, кто глазами своими
увидал, как живут на земле,

кого сказочка больше не греет,
кто умылся холодной водой, –
смерть безумцу, который навеет
человечеству сон золотой!

 

НЕ ОСТАВЛЯЙ

Уходя из дружной семьи партийных халдеев,
устав каждый день разыгрывать их спектакли,
«Не оставляй!» - перед смертью велел Фадеев
- и не оставил следователю ни капли.

И для кого-то, может быть, это ново.
Выезжая на лошади из ковыля с крапивой,
Шолохов не оставлял ни грамма спиртного
и на своем самолете летал за пивом.

Грин, Куприн, Довлатов и Глеб Успенский,
горевшие на ура и не вполнакала,
характер имели не то чтобы отщепенский –
они хорошо знали закон бокала.

Так и хотел бы я жить – на ступеньках сада,
с друзьями вечор по набережным гуляя,
глотая мир, как вино ненасытно, жадно
и ничего в бокалах не оставляя.

«Не оставляй, - я шепчу, - позабудь сомненья,
пей меня до упора, допей до донца,
потому что вино превращается в опьяненье, 
а донышко отражает ночное солнце».

27 июля 2005

 

****

Русские медведи любят напиваться.
В душу их, соседи, лучше не соваться.
Глухомань вселенной, не видать с холма.
Снега по колено, вечная зима.

Вот приходит русский с вьюжного базара –
водку без закуски пьет из самовара.
Сам в лаптях, в тулупе, борода до полу –
нам-то здесь, в Тулузе, это по приколу!

После щи хлебает деревянной ложкой,
спину разгибает – и пошел с гармошкой!
Будет он до гроба – как не удивляться! –
в глубине сугроба по ночам валяться.

По утрам – похмелье. Ни добра, ни злата.
Дети подземелья! Звери, азиаты!
Говорят – им гадко. Денег ни шиша.
Чем живут – загадка. Русская душа!

Так у них на улицах говорят про русских.
Я сижу ссутулившись. Муторно и грустно.
…Каменными шторами занавешен рай.
Мы делили поровну сон и каравай,

и она любила кружево плести,
и от счастья было рук не развести.
чай на печку ставила ночью в холода,
а потом оставила раз и навсегда.

Кто-то любит танцы. Кто-то – голос Музы.
Плохо мне, испанцы, гадко мне, французы!
Надо жить на свете, мыться, обуваться...

Русские медведи любят напиваться.

 

****

Пусть так и не бывает,
я все равно скажу:
пятый этаж кивает
третьему этажу,
этот дом не скрывает
зависти к гаражу.

Фиг ли этому дому
рост, красота и свет?
Ясно почти любому:
несколько сотен лет
мир стремится к простому,
то есть сходит на нет.

В буллах папаши Пия
или, быть может, Льва
мысли найдешь любые,
все отыщешь слова, -
стало быть, энтропия
здесь всему голова.

Вовсе не чертыхаясь,
ровно наоборот –
весело усмехаясь
(«Умный – значит, урод!») –
мир переходит в хаос,
броуновский разброд.

Холодно или жарко
хоть кому-нибудь из
микробов в воздухе парка,
бактерий в стенах больниц?
Эскалатор Ламарка
царственно едет вниз.

Каждый из сжатых газов
готов совершить побег,
а дай ему волю – сразу
превращается в снег.
Здравствуй, брат Карамазов!
Слишком широк человек.

Закройте крышку рояля –
стоит ли он возни.
Кто говорил – не я ли? –
скучно мне, черт возьми,
с вашими сыновьями
и вашими дочерьми.

Проще пожать плечами
и не трепаться зря,
и не смотреть ночами
на радугу фонаря…

Не было там, в начале,
ни Слова, ни Словаря.