Семён Крайтман

Hепостижимы были облака

 

 *  *  *

непостижимы были облака,
вода легка ,а свет великолепен.
так появлялась первая строка:
"пустынных трав голубоватый пепел
разбросан над чешуйчатой землёй.
шаманит птица в воздухе нагретом...
кто нынче посмеётся надо мной?
кто нынче назовёт меня поэтом?
какая женщина, освобождая грудь,
от Господа , помянутого всуе,
в глаза мои успеет жизнь вдохнуть
и слово акварелью нарисует?»

 

*  *  *

я снег пишу, простивший города...
я ночь пишу, встающую с постели,
к окну идущую.
смеркается.
едва
деревья различимы.
опустели
тропинки в парке,
но на карусели
ещё бузят последние слова.
в окне маячит остроухий чёрт.
вымучивает смех и корчит рожи.
и всем снежинкам, хрупкостью похожим
на хрупких женщин,
тихое плечо
целует.
летописец между тем,
заметив снег,
вздыхает деловито
и гасит свет.
и в полной темноте
дописанный сворачивает свиток...

 

*  *  *

пейзаж изменился.
синего больше, чем пыльного.
зелёного больше, чем жёлтого. 
стало быть, здравствуй
зима.
только красный, 
изувеченный Сутиным на портрете посыльного,
остаётся красным.
остаётся всегда. 
так всегда закат
остаётся страстью, безумством, падучей мира,
гулким, как слово Фекойского Амоса, 
терпким, как виноград
на вершине Кармила.

 

*  *  *

так утром я накручивал тфилин...
и бормотал:
- Бог нынче не один,
с ним мой отец.
они, как говорится,
закорешились - 
не разлей вода,
гуляют, смотрят облаков стада.
отец меня читает и гордится.
волна - три метра...
страшно, но пойду.
и если не в стихе я пропаду,
то растворюсь 
в солёной этой мути,
в припадочном взбесившемся раю.
из Песни Песен что-нибудь спою.
а после что-нибудь из книги Судей....

 

*  *  *

Бог постарел, и начались дожди.
один из них сегодняшнею ночью,
в свои лохмотья город обрядив
и награждая зрением проточным
бессонные глаза домов,
обнял
их стены многопалою рукою,
и мир качнулся к воле и покою,
как кто-то из великих написал...

 

*  *  *

пойдём гулять, хвостом вилять,
облизываться и мурлыкать.
пойдём, средь звона ломких бликов
себя другими вспоминать.

к лагуне выйдем, к морю, там
нас встретит плещущая птица
и свет рассыпанный, и нам,
нам всё простится, всё простится.

 

 

*  *  *

когда вода в Аркадии не синей
внезапно становилась, но замеса
болотного
приобретала цвет,
я объяснял приезжим на латыни 
классической:
"что сделаешь - Одесса,
Cloaca Maxima, привет тебе, привет".
весь берег был закрыт - от Ланжерона
до дачи Ковалевского.
шутили,
что родины любимой закрома 
теперь полны.
в накидках из шифона
по тёплым мягким улицам бродили
курортницы, сходящие с ума.
а мы... мы с другом
брали пО две кружки
почти на треть разбавленного пива.
шли на бульвар, садились под платан...
смеркалось.
к нам подсаживался Пушкин
и на клочке бумаги торопливо
"храни меня, - писал, - мой талисман..."

 

 

*  *  *

 на снимке было запечатлено
не море, но 
освобожденье речи.
в глубоком небе открывались течи,
входило в воду светлое вино.
и рифмовалось всё с глаголом "быть"...
соприкасаться, подниматься выше
своей судьбы.
и даже слово "слышать"
звучало так же, как "произносить".

 

 

*  *  *

тяжелее были ста тысяч тяжёлых гирь
облака,
но, выбрав 
из прочих всех литургий
псалмы,
я пел облака невесомыми.
обретя вертикальность взора,
я заглядывал в буквы
бездонных далёких слов.
и музЫку высоковольтнейших проводов
слушал -
привет тебе, 
юго-восточный начальник хора.
и потом выходил на площадь 
и шёл в толпу.
о, - говорил, - возлюбившие суету,
пластику смерти, припадочность карнавала...
женщины подходили, говорили: "вы б не могли
сфотографировать нас, мы совсем одни..."
"запросто" - отвечал.
жал на кнопку,
но птичка не вылетала.