Владимир Глазов

 

Мы живем по шажку, по глотку…

 

 

***

Мы живем по шажку, по глотку.

И в минуту – по чуду.

Подливают нам в кровь кипятку –

обжигают сосуды.

Счет ведем грозовым облакам.

И космической пыли.

И читаем слова по слогам –

как приучены были.

 

***

Что не так с этим небом в прожилках

голых веток? Весна ведь, поди…

С юных лет ты живешь на поминках.

И поминки одни впереди.

Мать с отцом… Поминай их как звали –

Света, Игорь… Мне света чуть-чуть

надо в горькой, как водка, печали.

А без водки никак не заснуть.

А с похмелья помянешь любимых.

Тех, кто были и будут с тобой.

Не вмещает их всех фотоснимок –

черно-белый, цветной, цифровой.

Вот они в объектив улыбнулись.

Птичка вылетела в небеса.

Поминаешь названия улиц,

переписываешь адреса,

чтоб они, как те звезды, не гасли,

хоть какой оставляя просвет…

 

А уж был ты там счастлив-несчастлив –

никакой, право, разницы нет.

 

***

Днем ли, ночью только мысли о себе.

Засыпаешь и считаешь алфавит.

С абв начнешь – собьешься в дцп.

И давай опять в кулак безгласно выть.

Потому что маму снова везут в боб.

Так уж вышло, приключилось, растряслось.

Неизвестно – может, есть на свете бог.

Точно знаешь: есть рассеянный склероз.

От болезни нет молитв и нет лекарств.

Даже в дедовом всесильном кгб.

В жизни, полной дрожи, боли и мытарств,

не ведутся разговоры о судьбе.

Только горькую, запершись, молча пьют,

как отец по возвращенью с трк.

Если мыло по купонам выдают,

то веревка и подавно коротка.

Я с рождения в трехбуквенном лесу

заблудился. Я не знаю ничего.

Кликать некого вверху или внизу.

Смотришь прямо – то на стену, то во двор.

 

ПЕСЕНКА

Черной-черной ноченькой

празднуешь вороченьку –

с боку на бочок: 

черт над ухом фыркает,

то прохожий с финкой

то звенит сверчок…

 

День-деньской же маешься,

все глядишься в марево

и о том молчок,

что давно не местный я

кровь течет белесая…

Только боль-сверчок.

 

***

Под вечер в парке бредешь в рванье и душевном отрепье…

Машут приветственно высокопоставленные деревья,

другие официальные бабочки, мотыльки.

Солнце устало садится в каком-нибудь баре в Польше.

Смотришь ему вослед. Бормочешь: « Я не могу так больше!

Господи, вроде еще светло, но не видать ни зги».

 

Вороны, галки, грачи – сонм черных чиновных пернатых.

В мутном озере лебеди, в отраженьях своих поддатых,

плывут что твои менеджеры среднего, блин, звена.

Если б, Господи, как ты сказал: каждой твари по паре.

Сонмища их тут! Из всех одиноких и жалких тварей

я – один и еще вон та, далеко впереди, одна…

 

***

На улице Гоголя консульство Франции.

И площадь Свободы за ним.

Под вечер пейзаж этот сумрачный, глянцевый,

из кухни глядится чужим.

 

Но так на ветру триколор развевается

в оконном проеме с утра,

что видишь – как будто бы в рост поднимается

«Свобода» Делакруа.

 

***

Нет, никуда мы не пойдем.

Серо, промозгло за окном.

Такая, друг, палитра.

Природе хорошо без нас.

Ей дела нет до наших глаз.

Зато у нас – пол-литра.

 

Зажжем свечу, устроим пир.

Нальем. Подпишем брестский мир.

Дадим друг другу право

на тысячу ближайших лет

плевать на городской совет,

на нормы и уставы.

 

Здесь будет суд с самим собой.

Прилавок с хлебом и водой.

Там – ларам и кумирам

отдельный угол отведем.

Таков наш будет город-дом,

где ни войны, ни мира.

 

***

Громыхнет под утро грузовик.

Встанет из постели человек.

Будет у него несчастный вид.

Он с тоской посмотрит на рассвет.

Выпьет кофе. Скучно задымит.

За окном картинка просто так.

А когда будильник прозвенит,

он наденет на себя пиджак.

Человек пойдет куда-нибудь.

Также сигаретою дымя.

Надобно идти, чтоб не заснуть.

Или чтобы не сойти с ума.

Он идет. Печальный льется свет.

Ему красный светофор горит.

Если в жизни вышел человек,

будет у него несчастный вид.

 

ЯНВАРЬ 2018-го

Дни бутылочного цвета

с узким горлышком ночей.

Выпить, что ли? Нет ответа.

Тишина да хруст костей.

 

Темнота. Экран нетбука

освещает часть стены.

Страшно, друг мой, в царстве духа,

темноты и тишины…

 

Не дай бог, до самой сути

досидеться! Что – потом?

Разлетится столбик ртути?

Иль прямехонько в дурдом?

 

Корчит рожи Кант с обложки.

Шпенглер смотрит на закат.

Расставляю понарошку

словеса в нестройный ряд.

 

Кроме жизни понарошку

ничего другого нет.

Вот муляж куриной  ножки –

блюдо как бы на обед.

 

Темнота. И в ней ни звука.

Гладких смыслов голыши.

Страшно, друг мой, в царстве духа!

Муляжи и миражи.

 

ПАРТИЯ В ШАХМАТЫ

 

Я не вижу вперед ничего.

Пережит(д)ок я на сорок третьем.

Мне пора бы взять самоотвод,

да докука потом женам-детям.

 

Только помню: больницы, детсад,

школу, снова больницы за лесом.

Первый шахматный – с шахом – разряд

и разряды электрофореза.

 

В общем, так себе вышел дебют.

Похоронные марши генсеков.

Пешки ходят вперед, и их бьют

во дворах малолетние зэки.

 

Но пока еще есть что на стол

деду с бабой поставить на праздник.

Жаркий спор-разговор про футбол –

самый острый, но и безопасный.

 

Ах, какая команда была

Малофеева и Прокопенко!

Что творил! – «Очередь подошла, –

баба вставит, – на финскую стенку».

 

Неплохая позиция… Мал,

хоть болезнен, удал и, упорный,

я не только играл, я читал,

понимал, что и жить мне за черных.

 

Вот, наверное, здесь переход

от фигур на доске к черным строчкам.

И не финскую стенку трясет,

а берлинская рушится в клочья.

 

Будут жертвы, я знал, и нытью

предпочел комбинации в стиле

наглом, чтобы хотя бы ничью

боги сами, смеясь, предложили.

 

Не с руки им играть в поддавки.

Но не я выбирал жизнь такую.

Шепотком сочиняю стишки,

продолжаю партейку вслепую…

 

 

***

Вдох-выдох-вдох…

Задержи… Протяни…

Пусть пройдет ток

от сердца вдоль спины.

 

Вкруг меня мрак.

Я – одинок. Раздет.

«Жить надо так,

как будто тебя нет».

 

Ах, святой Марк

Молчальник, спросить хочу:

тот же был мрак?

Иль обращал к лучу

 

света свой взор,

к началу всех начал…

Вдруг, сказав вздор,

главное – промолчал?