Сергей Круглов

 

Дрейдл

 

БАНОЧКА «КЛИНСКОГО»

 

Я — баночка «Клинского»,

Простая баночка «Клинского»,

Небольшая, примерно ноль пять,

На пятиминутную небольшую усладу  я создана,

Уютно, кратко мне жить

В объятьи крепкой человечьей ладони,

Радостно, пузырчато всё до капли отдать

Пересохшему горлу,

Ничего не оставив себе. Ради этого

Я и живу.

 

Но вот — пост наступил,

Великий и святой пост наступил,

И человек, вынув меня из сумы,

Задумался — вспомнил

Правило аскезы святой:

В пост не иметь излишеств, а если вдруг завелись  —

Отказаться от них и отдать

Неимущему ближнему. Так он и сделал:

Из рук в руки с поклоном меня передал

Соседу. Но этот сосед

Был тоже аскет, и, вздохнув,

Он передал меня третьему аскету, третий —

Четвертому.

И так по кругу из рук в руки передавали они меня,

Так что даже тельце мое не по-хорошему нагрелось слегка,

И никто за колечко моё не потянул,

Никто не дал мне исполнить мою небольшую жизнь,

Никто не воскликнул приязненно: «А!

Баночка «Клинского»!»,

И, когда до последнего я дошла,

Он, увидев, что никто не прельстился мной,

Размахнулся и выбросил меня

Подальше с глаз, во внешнюю тьму.

 

И смертного плача  моего,

Отчаянной, горькой мольбы

В бледнозлатом прозрачном сердечке моём,

Никто не услышал — ведь я

Простая баночка «Клинского»,

Вдруг оказавшаяся в ненужности никому,

И я не умею быть услышанной

Постящимся ухом.

 

И тут — о чудо! —

Выступил из темноты и к ним подошел

Их воскресший Учитель,

Тихий, радостный и живой,

И сказал, улыбаясь: «Мир вам, дорогие Мои!»

Ух, как они испугались сначала! Даже,

От неожиданности онемев,

Разинули рты.

А Он говорит: «Это Я, не бойтесь!

Приидите, обедайте!

Ну-ка, что тут у нас? Вот — хлеб, и рыбы,

И янтарные соты мёда!

Видите, — это же Я!»

 

И ах, как они обрадовались! Запрыгали у костра,

Заговорили все разом  наперебой,

Засуетились, плача от ликования,

Толкались, мешали друг другу, стремясь Ему услужить, —

Этакая поднялась кутерьма!

 

А Воскресший

Поглядел по сторонам — и

Увидел меня.

 

И, ласково мне подмигнув,

Громко спросил:

«А вот еще кстати: нет ли у вас,

Возлюбленные Мои,

Баночки «Клинского»?

О, Я бы не отказался сейчас

От баночки, баночки «Клинского»,

Такой  небольшой, немного помятой,

Увязнувшей на две трети в песке,

Простой баночки «Клинского»!»

 

 

ДРЕЙДЛ

 

Господь наш Иисус Христос

Собрал нас вместе,

Дождался, пока усядутся и перестанут шипеть и толкаться

Последние из вошедших,

Вздохнул и произнес негромко:

«Ведь Я говорил вам: будьте как дети.

Дети, играющие

Например, в волчки.

А вы чем занимаетесь?»

 

В установившейся тишине муха

Прогромыхала, как гром небесный.

Кто смотрел в пол, кто — изучал ногти,

Кто открыл было рот, чтобы что-то

Запальчиво возразить, но раздумал.

 

И в самом деле — что тут скажешь.

 

Чтоб заставить  играть нас в волчки, непременно надо

Прислать роту оккупантов,

Ражих, белесоглазых, неумолимых,

Ударами прикладов разносящих в щепы двери,

Перебивающих прячущимся позвоночники, дробящих затылочные кости,

Мечущих в огонь свитки, затаптывающих свечи,

Громко, страшно и непонятно

Лающим языком отдающих приказы.

 

Чтобы вечная весна

Не останавливалась, вращалась

На своем острие.

 

 

ЛЕНИН  ЖИВ

 

            Посвящается тексту, когда-то написанному

            Юлией Скородумовой

 

 

Анфилада мест ада

Бесконечна:

Ад огня,

Ад червя,

Ад мраза и льда,

Ад публичности,

Ад невыразимости,

Ад ложных иллюзий,

Сонмы адов, лента

Адского коридора восьмеркой мёбиусовидно

Замкнута на себя.

 

Его терзают в каждом. Каждого

В каждом терзает и он.

Осознания — себя, смысла, прошлого,

Чувствилищ злобы, мести, отчаяния, алчбы —

Ничего такого давно не осталось.

Но сам он странно,

Невероятно остался. Он еще есть.

 

И только в одном, из ряда бесконечных, аду —

Аду одиночества,

Случающегося раз в вечность, на Пасху —

Муки ненадолго прекращаются. Это

Он воспринимает как одну

Из наиболее лютых разновидностей мук. Впрочем,

О том, что это чья-то любовь и милость

Т а к   его мучает, он никогда не думал: думать

Больше нечем. Но в аду одиночества

У него есть свой уголок, куда он заползает

И на закопченной стене видит

Нацарапанную железом картинку:

Там (что это — «т а м»?), где-то не здесь,

Кто-то маленькая, роясь в мамином трюмо,

Находит облупившуюся октябрятскую звездочку,

Разглядывает ее невероятными, нараспашку, глазами,

Шепчет:

«Ой, мама, а кто это?

Это — Маленький принц? Помнишь,

Ты мне читала!..»

 

Облечь увиденное во что-то,

Дать имя —

Этого с ним не может случиться: возможность творчества

Обитатели ада утрачивают первой.

Но Ленин жив. И что-то в нем плачет — двумя,

Тремя обугленными слезами. На короткий

Миг Пасхи, не дольше.

 

 

 

Всё то, что успевает выплакать Ленин,

Аккуратно в сткляницу собирает,

Готовит к воскресенью и Свету,

Ангел-лаборант (ад перед ним — в микроскопе,

Мельче любой элементарной частицы,

Но ангел зорок,  и не даст пропасть со стекла аду.

И всякий раз немеет от изумления и радости, видя,

Как почти несуществующий ад кожилится, рвется,

Тужится и вопит, из себя выпуская

Черные, в сукровице и смраде,

Огромные, в тысячи раз адских ложесн больше,

Ленинские слёзы).

 

 

ФРЕКЕН БОК ГОВОРИТ ПО ТЕЛЕФОНУ

 

—Ты не представляешь, Фрида,

я поняла, как важно

правильно вступить в пост!

Вторая седмица — и такие результаты!

Я уже перестала пить коньяк по утрам!

Алло ! Алло ! Фрида!

Спасибо тебе, что ты меня уговорила!

Прости, что я, дура, упиралась!

Алло! Фрида!

Ты где? Ты слышишь?

 

— Хильдур, милая, я тебя плохо слышу.

У тебя что-то льется и булькает в трубке.

Я перезвоню.

 

Фрида любит сестру, но

так трудно по часу выслушивать восторги неофита.

Сама Фрида продвинулась достаточно далеко

в посте и молитве. Фрида

перезвонит. Потом.

Позже

 

Сейчас... Унять сердце.

Слюна не сглатывается.

 

Зажмурив глаза, Фрида

нашаривает на туалетном столике носовой платок,

сползает на пол и сипло шепчет:

"Фрида. Фрида. Фрида.

Меня зовут Фрида".

 

 

НАЗАД В СССР

 

На реках торжествующего атеизма,

у Рыбинского водохранилища,

там сидели мы и плакали, когда вспоминали мы Сион. 

На вербах в той стране, меж повешенных, 

повесили мы гусли наши. 

Там вопрошали нас 

инженеры человеческих душ 

о словах песнопений, уводившие нас в плен — о пении нашем:

«Спойте нам песни Сионские!» 

Как воспоем песню Господню на земле чужой,

на глас шестый калязинский, на мертвой воде?

Мы не помним ни мелодии, ни слов.

Только заголовки зачал.

Если забуду тебя, Иерусалим (забыл),

да забудет Бог деяния рук моих (хоть бы забыл, забыл)! 

Да присохнет язык мой

к гортани моей (присох, присох, скрепами прибит),

если я не вспомню тебя (не вспомню) ,

если не будет (не будет, не будет)

Иерусалим вершиной

радости моей (больше

вообще нет радости — только

оцепенение)! 

Припомни, Господи, сынам советским,

говорившим в день гибели Иерусалима:

«Разрушайте до основания,

разрушайте его — придет время, он восстанет

и воспоет своих палачей!» 

Дочь СССР злосчастная,

пророчица злобная, уверенная,

точная неумолимо,

блажен, кто воздаст тебе по заслугам

за все, что сотворила ты нам!

Блажен, кто воздаст по заслугам нам,

сотворившим тьмократно горшее!

Блажен, кто схватит

лежащих в мавзолеях идолов твоих

и разобьет о камень!

 

 

И нас вместе с ними — младенцев плена, давно

ставших стариками.

 

 

* * * * *

 

                       Памяти всех ушедших

 

Мы из земли сотворены,

И в нас живет земля.

В нас есть стояние стены

И гибкость ковыля,

 

Многозаботливый живет

В нас ход кротовьих нор,

И гулкий ток подземных вод,

И камень в дырах пор,

 

И тонкий жирный перегной,

Беременный теплом,

И колется культурный слой

Стеклянным толокном, —

 

Земли сопревшее быльё

Ты захвати в горсти,

Когда отыдеши в нее,

Зане земля еси.

 

Как выкуп брось ее, как медь,

Придя к причалу, ты, —

И будет плыть она и петь

Над бездной черноты,

 

Когда на узенькой скамье

Устроишься, дружок,

На запад — памятью своей,

Глазами — на восток,

 

Когда, в фелоньку облачен,

Дав возглас тенорком,

Взмахнет молоденький Харон

Кадилом как веслом.

 

 

МУЗЫКА

 

Плачь, безудержно хвастливая душа,

Доказать не в состояньи ни шиша,

 

Плачь взахлёб, сама себя не понимай,

Бессловесные предъявы предъявляй,

 

Что мол ты под хоры утренней зари

Утверждала основания земли,

 

Что бывала ты в воде и в пламенах,

И рожала с дикой ланью на горах,

 

В плавники левиафановы вцепясь,

Кипятила ты пучину словно мазь,

 

Что вкусила ты и злата и говна,

И любви, и одиночества зерна,

 

Что всё выболело, коркой заросло,

Всё из рук дырявых сплыло и прошло,

 

И не надо, и не надо ничего —

Ни сочувствия, ни милости Его,

 

Что всё знаешь, что сама, сама, сама!

Ни геенна не страшна тебе, ни тьма, —

 

Но зачем же, но зачем она течёт,

Смертоносна как пчела, сладка как мёд,

 

Эта музыка с небесной высоты,

Что всё плачешь, плачешь, плачешь, плачешь ты?

 

Плачь, душа моя, покуда снег идёт,

Плачь, Саул, пока Давид поёт.

 

Плачь, душа моя, засранка, нежный друг,

Плачь, бессильная, в объятьях сильных Рук.

 

 

ДЕВЯТИНЫ

 

Девять дней как помер кот.

В жаре мреет огород.

 

Вдруг о полдне — туча! Клубится, катИт!

Ярятся глазищи! Гром воркотит!

 

 

Кот ушел по радуге — вернулся по граду!

Выбило викторию — ну, нет и не надо.

 

Помидоры льдинами пасынковало.

Ливнем кудрь морковную в грядку вжало.

 

Выхлестало стёкла хвостом в беседке.

Закогтило яблоню, обломало ветки.

 

Окоём  до прясла взмочен, взрыт, помечен, —

Чужим дескать котам тут делать нечего.

 

Боже ж Боже ж наш! Мы ж Тебя просили,

Мы Тебя просили, слёзно молили:

 

Следи за дверью небесного балкона —

От греха подальше, он тать, он гулёна!

 

Боже ж наш: «О Аз!... С этими детьми!..

Кого поставлю следить за дверьми?

 

Флор да Лавр — колхозники, по кОням, по коровам,

Нет у нас святого по делам котовым…»

 

Сидит, листает святцы, думает в очки.

Кот у ног свернулся, прижмурил зрачки,

 

Сквозь драное облако — солнышко в весь мир,

Да лазурь, промытая ливнем, мррррр.

 

 

Из «ПОТОПНЫХ ПЕСЕН»

 

За мной, за мной, весёлый Ной,

Отважный капитан!

Веди кораблик заводной

Сквозь рифы и туман!

 

Грузи на борт свой скарб скорей

С собакой и котом,

В дорогу трубочку набей

Душистым табачком,

 

Винца бутылку погрузи,

А то и не одну,

И сыновей своих возьми,

И верную жену,

 

И том стихов, и свет свечи,

И сладких снов ушат,

И тараканов, что в ночи

За печкою шуршат,

 

Возьми печалей и забот,

И умерших друзей,

И всех соседей, кто живёт

На улице твоей,

 

И город погрузи на борт,

Весь прах его и тлен

(Кряхтит кораблик, но свезёт —

Вот только б не дал крен!..),

 

И лет прошедших тяжкий груз,

И смерть, что впереди, —

Возьми, покуда отвернусь,

В кораблик посади.

 

Скорей! А то Мой гнев придёт —

А ты в порту стоишь!

Что увезёшь — то пусть живёт.

Всё, что благословишь.