Михаил Кукин

Через ночь

 

* * *


Мне суждено умереть.
Тебе суждено умереть.
Не так, как раньше,
когда мы на треть
моложе были, когда философски
смотрели на это, как учит нас Эрвин Панофски:
вот кувшин опрокинутый, вот упавшие лепестки…

Какие там лепестки!
Шприцы, ночные горшки,
памперсы, утки, таблетки горстями,
и попробуй вспомни, что были гостями
на долгом, счастливом празднике, удержи
благодарность хозяину дома, нет, ты скажи
вместо: за что? — спасибо за все! —
и перед разлукой
подожди еще чуть, не отнимай, пожалуйста, руку.
Да, помолчим. Просто за руку подержи.

И посмотри: занавеска, видишь, вздувается,
вот и Боргезе сады золотые,
вот апельсины и розы, флоксы и яблоки —
здравствуй, сухая прохладная осень! —
море Эгейское, Альпы над озером
и на террасе пустые
стулья плетеные, легкие,
и мы их с тобой переносим
ближе к перилам.

Чьи-то фары мелькнут на дороге за черным утесом.
Полночь пахнет костром,
прелым листом и молодым кальвадосом.

 

 

* * *

То ли солнечный луч между холмов вдалеке,
то ли желтый фонарь где-то там, на реке,
но только этот блик у тебя на щеке —
мы едем-едем — вдруг появляется и не исчезает,

держится — теплый, я вижу его 
зрением боковым — поворот — и уже ничего.
А что это было, откуда свет?
Кто его знает.

 

* * *

 

Поговори со мной, да, через ночь,
со стороны другой земного мира, 
негромкий голос может мне помочь 
остаться здесь –- не глас трубы и лиры,

но голос –- сквозь светящийся экран,
под стук, точнее, шелест, быстрых клавиш,
сквозь бред политики, через границы стран
(через границу тонкую стекла лишь),

сквозь болтовню и прения в сетях,
сквозь новостные мутные потоки –- 
так, словно мы на даче, мы в гостях,
сидим в тени, и видно: на припеке,

над шапками гортензий, столь проста
и столь легка капустница витает,
цветком –- цветком и только –- занята,
что проще, да и легче, не бывает.

 

 

* * *

 

            Что делать зимой нам?

 

                               Алкей

 

 

 

Болен всеми болезнями века сего,

мыслями о зарплате,

трусостью,

поиском маленьких наслаждений,

выходишь из дома — погода сегодня вполне ничего,

тепло! — бывших зелёных мимо идёшь насаждений,

 

теперь облетевших и декабрём превращённых в бурые щётки —

щетиною вверх,

а выше, видишь, деревьев скрючены пальцы, закручены руки.

 

Что остаётся зимой?

Как у Алкея, закутаться в шерсть, зарыться в мех?

Пить вино

перед лицом наступающей вечной (а может, не вечной?) разлуки.

 

 

* * *

 

Мыслишки скок-поскок.

Ручонки стук-постук.

Чего тебе ещё?

Вот стол. Вот ноутбук.

 

Широкое окно,

промытое недавно.

Зелёное руно,

лучи слева направо.

И дышится легко,

и мысли края нет,

по небу высоко —

от самолёта след,

 

свобода и покой,

и счастье в полный рост,

рецепт, скорее, прост,

но прост, как Роберт Фрост,

 

как мимолётный день,

свободный день один —

неуловим, как тень,

как тень, неуловим.

 

 

* * *

 

Утром снег — нетронутая бумага.

Белее, чем молоко.

 

Скрип!

Иго Твое благо.

И бремя Твое — легко.

 

 

* * *

 

Чириканье и теньканье сквозь сон.

Сквозь шторы луч, почти горизонтальный.

Какой он? Золотой? Пушистый? Он

так убедителен! Хотя сюжет банальный,

 

но — просыпаюсь я от счастья и, пока

не вспомнил ничего, я вечен.

В этом счастье

лежу, тону, тянусь — и вот моя рука

твоё сжимает спящее запястье.

 

Поток частиц пылающих пересекает нас.

Ты улыбаешься, не открывая глаз

 

 

* * *

 

Комки и крошки в краску разотру,

густую, грубую — как раз такую надо:

дымила ТЭЦ на ледяном ветру,

и лился свет на снег из «групп» детсада.

Те чёрные утра всегда со мной.

Песком посыпан двор. Скрипят полозья санок.

Искрится наст. Следы залиты мглой.

Но город копошится спозаранок.

 

Подъезды хлопают и выпускают пар,

авто заводятся, и глохнут, и по новой…

Остался дома новогодней жизни шар —

зеркальный, золотой, тёмно-лиловый.

 

Вези меня, отец (или я сам везу?),

навстречу свету ламп, в тоску казённой жизни,

у поздних звёзд зелёных на виду

скребя полозьями по темени отчизны.

 

 

* * *

 

Сквозь проспекта шум надсадный,

из летучей зимней тьмы

мокрый воздух снегопадный

валит в комнату, где мы

 

спим с тобою (мы и кошки).

Спим, как будто смерти нет.

Или есть, но понарошку.

Вроде марли на просвет.

 

 

НА БЕРЕГУ

                   

Нет смысла говорить.

Давай молчать.

Смотреть и слушать.

 

Смеркается.

Сливаются опять

Вода и суша.

 

В неразличимо дымной синеве,

где голубее, где лиловей.

 

И два огня — тот прямо, тот правей.

Ни слова.

 

А мы, отец, сойдёмся ли когда

Поверх всех разногласий наших, споров

О сложном прошлом, смутном настоящем —

Слепых, односторонних, как всегда?

 

На берегу какой-то человек

остановился, снял одежду, сделал шаг

навстречу небу и потом застыл,

чуть заступив, стоит, во мглу смотрящий.

Наверно, проверяет: как вода?

 

 

СУПЕРМАРКЕТ

 

Бордо и греческое масло.

Шагай, поскрипывай, скучай.

Тет де муан — не жизнь, а сказка.

Зелёный — лучше белый — чай.

 

Тележка снедями набита,

червём изъедена душа.

Расплачивайся — и на выход,

поскрипывая, не спеша.